"Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

— Будь спокоен. Тороплюсь.
— А я вот что–то не очень спокоен. Как там у тебя Козин? Ты за ним присматривай.
— Присмотрю не волнуйся! А ты что такой скучный? — Саша похлопал друга по плечу. — Ничего, все перемелется, и мука будет.
— Эх! — отмахнулся Сергей и тяжело вздохнул.
Саша внимательно посмотрел на него и, ничего не сказав, вышел. Встретив в коридоре Гаранина, он спросил:
— Слышь, что это там у Коршунова творится, не знаешь?
— Да с Леной все, — хмуро ответил Гаранин. — У нее, видишь ли, премьера в театре прошла, румынской пьесы. Ну, посол прием устроил. Под утро вернулась. И вообще, машины, цветы, вечерние платья и поклонники, конечно. Все это, между прочим, на нервы мужу действует. Вчера до утра ее дожидался. Ну, и того, поссорились.
— Да, — покачал головой Саша. — А ты говоришь, жениться. Вот такая попадется — наплачешься.
— Лена — человек правильный, — убежденно произнес Костя. — Ничего лишнего себе не позволит. Но уж такая специфика.
— Не зарекайся, — с необычной для него серьезностью возразил Саша. — Специфика опасная.
К Сергею вошел Воронцов с папкой бумаг.
— Толковал с Горюновым? — спросил его Сергей.
— Второй день с ним лясы точим. Про бабушек и дедушек еще получается, а как до дела — ни слова. Озлоблен очень.
— Так. Ну, покажи характеристики.
Воронцов иронически усмехнулся, ни слова не говоря, вынул из папки несколько бумаг и разложил.
Первая характеристика, выданная Горюнову для представления в школу рабочей молодежи, была трехмесячной давности: «Комсомолец Горюнов Н. за время работы на меховой фабрике производственные задания выполнял, принимал участие в общественной жизни, повышал свой идейно–политический уровень, проявил себя как чуткий и отзывчивый товарищ, комсомольских взысканий не имеет, членские взносы платит аккуратно».
Вторая характеристика, написанная уже для милиции, была диаметрально противоположной. Там были те же штампованные фразы, но все глаголы шли уже с частицей «не». Комсомолец Горюнов, оказывается, «не участвовал», «не проявил себя», «не повышал» и «не выполнял», он даже «не платил членские взносы».
Это был законченный образец бюрократической отрицательной характеристики.
— Дипломаты, политики, — ядовито заметил Воронцов. — Знают, куда что писать. Раз в милицию, — значит, нашкодил. Катай отрицательную. В школу, — значит, «повышать» хочет, катай положительную.
Сергей, помолчав, еще раз внимательно прочитал характеристики.
— Копии пошлем в райком. Там разберутся и кому надо всыплют, — решил он.
Третья характеристика была из комитета комсомола фабрики, где раньше работал Горюнов.
Секретарь комитета писал: «Коля Горюнов был хороший и честный парень. У него было много товарищей. Успевал хорошо работать и заниматься спортом. Много читал художественной литературы. Дружил он с работницей нашей фабрики Клавой Смирновой; это девушка прямая и принципиальная. Мы все гордились его спортивными достижениями. Но я замечал за Николаем, что он вспыльчив и немного тщеславен. Однако в этом смысле на него хорошее влияние оказывали Клава и его самые близкие друзья, комсомольцы Владимир Соколов, Александр Махлин, Алексей Сиротин. Я с ним тоже дружил. Но на этих его отрицательных качествах сыграли деятели из ДСО «Пламя». Переманили к себе, вырвали из нашего коллектива. И мы ничего не смогли поделать. Я считаю, что в этом наша большая вина перед Николаем и вообще перед комсомолом. А Николай окончательно зазнался и от нас отвернулся. Данная характеристика обсуждалась на комитете. Секретарь С.Владимиров».
Дочитав до конца, Сергей посмотрел на Воронцова.
— Ну, а про это что скажешь?
— А что сказать? — пожал плечами Воронцов. — Нормально. Так и надо писать.
— Эх, все бы так нормально писали! — вздохнул Сергей. — А главное, действовали бы как надо. Нам бы работы живо поубавилось. Ну, что там еще?
Воронцов придвинул ему последнюю из бумаг.
— Из этого самого спортобщества.
— «Товарищ Горюнов Н.В., 1932 года рождения, являлся членом секции по классической борьбе ДСО «Пламя», — прочел Сергей. — Показал себя вполне дисциплинированным, на занятия являлся без пропусков и опозданий. Горюнов был явно растущим, перспективным и результативным спортсменом. В аморальных поступках замечен не был. После травмы правой руки из списков секции в сентябре с.г. исключен. Председатель ДСО В.Огарков».
 
— Результативный, перспективный! — с негодованием повторил Сергей, отшвыривая бумагу. — Какие словечки понабрали! А где они были, когда с человеком горе стряслось? Кончилась «перспектива» — кончился для них и человек. Исключили из списков. Рекорды им подавай!
— А тем временем у Горюнова другая перспектива появилась, — прибавил Воронцов.
— Звони в тюрьму, — приказал Сергей. — Попробуем еще раз с ним потолковать.
Небритый, хмурый Горюнов, заложив руки за спину, сутулясь, вошел в кабинет. Плотно сжатые губы нервно подергивались, на бледном, осунувшемся лице блестели глубоко запавшие глаза.
— Неважный у тебя вид, Коля, — сочувственно сказал Сергей. — Переживаешь?
— Небось в МУР угодил, а не в санаторий, — с вызовом ответил Горюнов. — А переживать мне нечего. Убийство решили привесить? А я никого не убивал!
— Знаю.
В злобном взгляде Горюнова мелькнуло что–то новое. Сергей не успел разобрать: то ли недоверие, то ли сумасшедшая надежда на ошибку.
— А раз знаете, то чего же невинных людей хватаете?
— Чудак, — усмехнулся Сергей. — Да ведь научно доказано, что ты был там в момент убийства. Научно, понимаешь? Но стрелял не ты, это я знаю. Эх, Коля! Дорогой это был выстрел, очень дорогой. Ты даже сам его цены не знаешь. И по многим он пришелся, не только по Климашину.
— Ладно загадки–то загадывать. Не маленький. А на науку вашу я плевал.
— Не маленький, а дурной, — заметил Воронцов.
— Обзывайте, пожалуйста. Можете… Я теперь в вашей власти.
— Ну, ты мучеником–то себя не выставляй. Пока что мы с тобой мучаемся. А скажи, Николай, — продолжал Сергей, — ты когда руку сломал?
— Руку? Двенадцатого июля.
— С того времени с борьбой, значит, все, распростился? И с ДСО тоже?
— Ясное дело. Никому калека не нужен.
— Калека? Скажешь тоже, — улыбнулся Сергей.
— Это кто на бухгалтера решил идти, тому, может, здоровая рука и ни к чему, — угрюмо, с глухой тоской ответил Горюнов. — А кто на спортсмена…
— И ты, значит, решил, что с этой рукой и жизнь твоя кончилась, да? Все в ней под откос пошло? Эх, Коля, мало ты еще, в таком случае, понятия о жизни имеешь!
— Другой жизни у меня нет, — тихо произнес Горюнов. — Вся там была, там и осталась.
— Ты сколько в больнице–то пробыл?
— Два месяца.
— Проведывал кто с фабрики или из ДСО?
— На кой я им сдался, проведывать. Я для них стал ноль без палочки. Отставной козы барабанщик.
— А ведь они тебя там, в ДСО, здорово ценили?
— Пока нужен был, пока места да призы брал, — губы его задрожали, — а как из больницы вышел, пришел в спортклуб — все, как отрезало! Тренер, наш, Василий Федорович, тот даже спросил: зачем, мол, явился? А у меня, может, там кусок сердца остался! — вдруг с надрывом воскликнул Горюнов, и по небритым щекам его потекли слезы.
Час, другой, третий продолжался этот нелегкий разговор. Горюнов охотно, искренне рассказывал о своей жизни, но как только речь заходила об убийстве, взгляд его становился сухим и враждебным, и он резко, почти истерично отказывался отвечать.
Давно уже ушел Воронцов, разговор шел с глазу на глаз, без протокола. Вдвоем они выкурили не меньше пачки сигарет, голубоватые облачка дыма висели под потолком, в комнате сгустились сумерки.
Сергей наконец встал, открыл окно, и с улицы ворвалась тугая струя холодного, свежего воздуха. Подойдя к Горюнову, Сергей положил ему руку на плечо и устало сказал:
— Сними, Николай, тяжесть с души. Ведь сам знаешь, хороший человек погиб. А почему? За что? Ну, зол ты на него был, знаю. Но разве хотел ты его смерти? Хотел, скажи?