Дом правительства. Сага о русской революции

Агуля, дочь Сергея Миронова



После отставки Ежова и Фриновского и начала массовых чисток в наркомате иностранных дел атмосфера резко изменилась. Сослуживцы Миронова исчезали один за другим. Однажды ночью он встал с постели, забаррикадировал дверь грузового лифта «и вдруг истерически разрыдался, закричал в отчаянии: «Они и жен берут! И жен берут!» Агнесса дала ему валерьянки и сидела рядом с ним, пока он не заснул. Они договорились, что, если его арестуют и разрешат писать письма, то подпись «целую крепко» будет означать, что все хорошо, «целую» – средне, а «привет всем» – плохо. Через несколько дней они получили приглашение на новогодний банкет в Кремле. Агнесса надела «строгий костюм», а не вечернее черное платье с шлейфом и красной розой на боку, которое ей сшили для елки в наркомате. С их стола можно было увидеть Сталина и жену Молотова. «После этого новогоднего приглашения все страхи и опасения нас отпустили, и мы прожили прекрасные, безмятежные шесть дней, успокоившись полностью»[1775].

Шестого января 1939 года был выходной день. Перестилая после ухода горничной постель, Агнесса нашла под подушкой Миронова маузер и спрятала его к себе шкаф. Днем они отвели Агулю и Борю в Парк Горького. «Сережа резвился, развлекая детей, и дурачился вместе с ними, как маленький. Нарочно на коньках падал и «ковырялся» на льду (хотя катался хорошо) под восторг Агули, съезжал на маленьких санках с горки и переворачивался вместе с ними на бок». После этого Миронов, Агнесса и Агуля пошли на обед к коллеге Миронова по Наркоминделу Анатолию Колесникову. На вечер был запланирован совместный поход в цирк.

Было очень весело. Вдруг раздается телефонный звонок. Сережу. Он взял трубку, слушает. Вижу недоумение на лице:

– Но там уже все было договорено.

Но с той стороны, видно, настаивают. Сережа с еще большим недоумением:

– Хорошо. Еду.

Медленно положил трубку, стоит около телефона, смотрит на аппарат, думает.

Я к нему:

– Сережа, кто?

– Срочно вызывают в наркомат насчет рыболовной концессии с Японией, возникли какие-то неполадки… Я ничего не понимаю. Все было окончательно договорено…

И шепотом мне:

– Может быть, это арест?

До самого Нового года я пыталась разрушить этот его психоз-страх, я уже привыкла к этому. И тут отмахнулась весело:

– Да что ты, Мироша! Приезжай скорей, мы тебя подождем. Постарайся только не опоздать в цирк.

Он оделся, его тревога не рассеялась, попросил у Колесникова его машину, на ней же, мол, и вернется. Я вышла проводить его на лестницу.

– Ты мне позвони, как только приедешь в наркомат, хорошо?

Он обещал.

В этот день стоял мороз, но даже в мороз Сережа не носил кашне. У меня был хороший заграничный шерстяной шарф.

– Такой мороз, – сказала я, – а ты кашляешь. Возьми мой шарф.

Он вдруг согласился. Никогда в обычное время не согласился бы, а тут сразу взял. Посмотрел на шарф, нежно, осторожно его погладил и надел на шею. Я понимаю сейчас: это ведь была моя вещь, все, что, может быть, ему от меня останется.

Затем он несколько секунд помолчал, посмотрел мне в глаза, обнял, крепко-крепко поцеловал, легонько оттолкнул и быстро, не оглядываясь, стал спускаться вниз. А я стояла и смотрела, как его фигура мелькала то в одном пролете лестницы, то в другом, как он показывался на поворотах все ниже и ниже. Не оглянулся ни разу! А потом хлопнула выходная дверь, и все затихло…[1776]



Через двадцать минут кто-то позвонил и спросил Миронова. Еще через двадцать минут этот же человек позвонил снова. Два часа спустя позвонили в дверь. Человек в белых бурках представился сотрудником наркомата иностранных дел, извинился за вторжение и спросил, где Миронов. После того как он ушел, Колесников сказал, что он не из их наркомата. Снова зазвонил телефон: домработница Мироновых попросила Агнессу срочно приехать домой. Дома Агнесса застала нескольких сотрудников НКВД, которые собирались начать обыск. Человек в белых бурках набросился на нее, требуя, чтобы она раскрыла местонахождение Миронова, потом взял ее телефонную книжку и долго обзванивал родственников. Наконец в два часа ночи позвонили из НКВД и сказали, что Миронов нашелся.

Через три недели Агнессу вызвали в НКВД. Следователь по фамилии Мешик передал ей записку от Миронова: «Дорогая жена и друг! Я только теперь понял, какова степень моей любви к тебе. Никогда не думал, что мое чувство к тебе так сильно. Все благополучно, не волнуйся. Скоро во всем разберутся, и я буду дома. Крепко целую. Сережа»[1777].

Вопрос, который занимал Агнессу всю оставшуюся жизнь, – это что Миронов делал в темной, морозной Москве между пятью часами вечера, когда он вышел из квартиры Колесниковых, и двумя часами ночи, когда он явился в комиссариат.

Я узнала от шофера Колесниковых, что от них Сережа отправился не в наркомат, а домой. Не доезжая до ворот, Сережа попросил шофера остановиться. Вышел, поблагодарил шофера, и тот больше его не видел.

Я много думала, что было с ним. И письмо, которое дал мне прочесть Мешик, кое-что мне разъяснило.

Он поехал не в наркомат, а домой, чтобы взять маузер, который, как он думал, наготове лежит у него под подушкой. Он уже понимал, несмотря на все мои заверения, что странный вызов может означать только одно – арест. Не дать арестовать себя было у него задумано давно. Но, войдя во двор, он тотчас опытным взглядом заметил шпиков в подъезде и пошел прочь – в шумные еще улицы зимней вечерней Москвы. Он ни к кому не заходил – мне бы об этом сказали. Что он думал? Уехать в неизвестном направлении? Бежать? Спастись? Но разве это было спасение? Разве его бы не разыскали? А я? А Агуля?

Покончить с собой иным способом, без маузера? Кинуться в лестничный пролет высокого дома или под автобус, троллейбус, под трамвай головой?

Были всякие способы оборвать свою жизнь. И для него это было бы легче, чем пережить то, что его ждало. Он не верил, что его могут отпустить. Слишком большая череда расстрелянных знакомых и друзей прошла перед его глазами, расстрелянных начальников, подчиненных… Балицкий, о котором говорили, что он страшно кричал, когда его вели на расстрел, Блюхер, которого застрелил Ежов, Уборевич, которого казнили сразу после вынесения приговора…

Покончить с собой? Но если он покончит с собой, скажут: ага, ты застрелился, или кинулся в провал лестничной клетки, или под трамвай – значит, ты виноват был, ты враг, ты что-то за собой знал! Застрелившегося Гамарника прокляли как «врага народа», а с семьей расправились. Так расправятся и со мной и с Агулей, если он тоже убьет себя.

И вот, спасая семью, он и пошел на физические и моральные муки, и отсюда эта фраза в письме: «Я только теперь понял, какова степень моей любви к тебе».

Что он пережил в ту ночь, перед тем как пошел и отдал себя в их лапы?


Я думала, думала над этим, над этой фразой о его любви ко мне. Пожертвовал ли он собой ради меня? Я не хочу сказать, что он меня не любил. Он любил меня так, как только мог любить другого человека – страстно, сильно, конечно же, любил! Но что причина отказа от самоубийства, настоящая причина была эта… Я думаю, что не только. Он просто внушил себе ее, ему самому так казалось, что это и только это. На деле же он слишком любил жизнь и просто не мог вот так взять и разрушить ее, уничтожить себя – здорового, полного сил и жизни, уничтожить себя, убить…

И ему помогли те мои слова, когда я отговаривала его от самоубийства, когда я доказывала ему, что даже если его арестуют, остается надежда доказать свою невиновность, добиться справедливости, слишком уж он был удачлив в жизни… Надеялся ли он выиграть и эту последнюю игру? Шанс небольшой, но все-таки шанс…[1778]





Машина у ворот Первого двора



Что Миронов делал в течение девяти часов в заснеженной Москве и что он думал о невиновности и справедливости, остается загадкой. После года в тюрьме он был приговорен к расстрелу вместе с 345 другими «активными участниками контрреволюционной, правотроцкистской, заговорщической и шпионской организации». Список был представлен Берией 16 января 1940 года и на следующий день подписан Сталиным. Помимо Миронова в нем числились Реденс и Шапиро; Ежов и его брат Иван; Фриновский с женой и старшим сыном; коллега Миронова по западносибирской тройке Роберт Эйхе; заместитель Миронова в Новосибирске и Монголии Михаил Голубчик; шурин Бориса Бермана и бывший начальник Башкирского НКВД Соломон Бак; и лейтенант НКВД, руководивший массовыми расстрелами в Воркуте весной 1938 года, Ефим Кашкетин-Скоморовский. Наряду с администраторами и исполнителями Большого террора в списке значились заместитель Керженцева в Комитете по делам искусств и директор МХАТа Яков Боярский-Шимшелевич, первая жена Бухарина и неподвижный инвалид Надежда Лукина-Бухарина, бывший стенограф ЦК партии и сокамерница Анны Лариной-Бухариной Валентина Остроумова, театральный режиссер Всеволод Мейерхольд, писатель Исаак Бабель и летописец Февральской революции, Октябрьской революции и социалистического строительства – Михаил Кольцов[1779].





Часть VI

Другая жизнь




29. Конец детства




После ареста заведующего инструкторско-информационной группой Президиума ВЦИК Максима Васильевича Зайцева и его жены, члена Президиума Верховного суда РСФСР Веры Владимировны Веденяпиной (кв. 468), их двенадцатилетний сын Игорь Зайцев написал стихотворение «Один»:

Я ничего не понял –

Плакал, бродил, молчал,

Вспомнил, как робкий пони

В Ялте меня катал.



Звал я отца и маму,

Вытер холодный пот,

Губы кусал упрямо,

Сунул окурок в рот.



В жизнь я с размаху брошен,

Должен я есть и пить.

Стану ли я хорошим?

Как мне хорошим быть?[1780]





Игорь Зайцев



Вове Осепяну из квартиры 60 тоже было двенадцать лет, когда арестовали его родителей (заместителя начальника Политуправления РККА Гайка Александровича Осепяна и инструктора по кадрам Политуправления наркомата путей сообщения Елизавету Фадеевну Геворкян). Три года спустя, в июне 1940 года, он написал письмо начальнику лагеря, где его мать отбывала восьмилетний срок как жена изменника родины. Он жил у дедушки и взял его фамилию.





Вова Геворкян (Осепян) с родителями