Полное собрание стихотворений

Часть 110 из 123 Информация о книге
33
  Зачем всю дрянь к наставнику я вез?
 Но лишь вошел, он крикнул мне: «Что с вами?»
 Я объяснил как мог, повеся нос,
 И вдруг, как мальчик, залился слезами.
 Меня он обнял и почти донес
 До кресла. Сам он с влажными глазами
 И с кроткой речью, полною любви,
 Стал унимать рыдания мои.
 
 
34
  «Спасти ее!» — я только мог твердить.
 «Спасти-то нужно вас, — расстроить эту
 Безумную попытку. Заложить
 Немедленно я прикажу карету…
 Инспектора вас в карцер посадить
 Я попрошу на месяц по секрету.
 Когда своей не жаль вам головы,
 То хоть ее-то не губите вы».
 
 
35
  Давно стою, волнуясь, на часах,
 И смотрит ярко месяц с тверди синей,
 Спит монастырский двор в его лучах,
 С церковных крыш блестит колючий иней.
 Удастся ли ей вырваться-то? Ах!
 И олуха такого быть рабыней!
 На колокольне ровно восемь бьет;
 Вот заскрипел слегка снежок… Идет!
 
 
36
  Откинула покров она с чела,
 И месяц светом лик ей обдал чистый.
 Уже моих колен ее пола
 Касается своей волной пушистой,
 И на плечо ко мне она легла,
 И разом круг объял меня душистый:
 И молодость, и дрожь, и красота,
 И в поцелуе замерли уста.
 
 
37
  И я ворвался в этот мир цветов,
 Волшебный мир живых благоуханий,
 Горячих слез и уст, речей без слов,
 Мир счастия и пылких упований,
 Где как во сне таинственный покров
 От нас скрывает всю юдоль терзаний.
 Нельзя душой и блекнуть и цвести, —
 Я в этот миг не мог сказать «прости».
 
 
38
  А вам не жаль? Чего? — спросить бы надо:
 Что был я глуп, или что стал умней?
 Какая же за это мне награда?
 Бывало, точно, и не спишь ночей,
 Но сладок был и самый кубок яда;
 Зато теперь чем дальше, тем горчей:
 Всё те же рельсы и машина та же,
 И мчит тебя, как чемодан в багаже.
 
 
39
  Дня через два хозяйка за столом
 Вдруг говорит: «А наши молодые
 Уехали — и старики вдвоем
 Остались. Он сказал, что там большие
 В деревне хлопоты у них. Кругом
 Падеж скота, и есть дела другие.
 А вы чем сыты, молодой народ,
 Что капельки вы не берете в рот?»
 
 
40
  Затем, — затем настал конец. А вы
 Простите, если сказка надоела.
 Я скоро сам уехал из Москвы,
 И мне писали: Лиза овдовела.
 Поздней искал я милостей вдовы,
 Но свидеться она не захотела.
 Болтали — там… какой-то генерал…
 А может быть, кто говорил — соврал.
 
 
1884
    Стихотворные переводы
   С китайского
   Тень
   Башня лежит,
 Все уступы сочтешь.
 Только ту башню
 Ничем не сметешь.
 Солнце ее
 Не успеет угнать, —
 Смотришь, луна
 Положила опять.
 
 
1856
  Из Саади
   «Обремененный славой мира…»
   Обремененный славой мира,
 Сравняйся с смоквою полей;
 Она тем ниже гнется долу,
 Чем смокв обильнее на ней.
 
 
(1847)
  Подражание восточным стихотворцам
   Вселенной целой потеряв владенье,
 Ты не крушись о том: оно ничто.
 Стяжав вселенной целой поклоненье,
 Не радуйся ему: оно ничто.
 Минутно наслажденье и мученье,
 Пройди ты мимо мира: он ничто.
 
 
(1865)
  Из Гафиза
   «Звезда полуночи дугой золотою скатилась…»
   Звезда полуночи дугой золотою скатилась,
 На лоно земное с его суетою скатилась.
 
  Цветы там она увидала и травы долины
 И радостной их и живой пестротою пленилась.
 
  Она услыхала звонки говорливые стада
 И мелких серебряных звуков игрою пленилась.
 
  Коня увидала она, проскакавшего в поле,
 И лошади статной летучей красою пленилась.
 
  И мирными кровами хижин она и деревьев,
 И даже убогой гнилушкой лесною пленилась.
 
  И, всё полюбя, уж на небо она не просилась —
 И рада была, что ночною порою скатилась.
 
 
(1859)
  «О, если бы озером был я ночным…»
   О, если бы озером был я ночным,
 А ты луною, по нем плывущей!
 О, если б потоком я был луговым,
 А ты былинкой, над ним растущей!
 О, если бы розовым был я кустом,
 А ты бы розой, на нем растущей!
 О, если бы сладостным был я зерном,
 А ты бы птичкой, его клюющей!
 
 
(1859)
  «Мы, Шемзеддин, со чадами своими…»
   Мы, Шемзеддин, со чадами своими,
 Мы, шейх Гафиз и все его монахи, —
 Особенный и странный мы народ.
 Удручены и вечных жалоб полны,
 Без устали ярмо свое влача,
 Роняя перлы из очей горячих, —
 Мы веселы и ясны, как свеча.
 Подобно ей мы таем, исчезаем,
 И, как она, улыбкой счастья светим.
 Пронизаны кинжалами ресниц
 Жестоких, вечно требующих крови,
 Мы только в этих муках и живем,
 В греховном мире вечно утопая,
 С раскаяньем нисколько не знакомы,
 А между тем, свободные от злого,
 Мы вечно дети света, а не тьмы —
 И тем толпе вполне непостижимы.
 Она людей трех видов только знает;
 Ханжу, во-первых, варвара тупого,
 Фанатика, с его душою мрачной,
 А во-вторых — развратника без сердца,
 Ничтожного, сухого эгоиста,
 И, наконец, — обычной колеей
 Бредущего; но для людей, как мы,
 Ей не найти понятья и названья.
Перейти к странице:
Предыдущая страница
Следующая страница