Полное собрание стихотворений

1847
  
«Как отрок зарею…»
 
 
 
Как отрок зарею
 
Лукавые сны вспоминает,
 
Я звука душою
 
Ищу, что в душе обитает.
 
 
 
Хоть в сердце нет веры
 
В живое преданий наследство,
 
Люблю я химеры,
 
Где рдеет румяное детство.
 
 
 
Быть может, что сонный
 
Со сном золотым встрепенется
 
Иль стих благовонный
 
Из уст разомкнутых польется.
 
 
1847
  
Сильфы
 
 
 
Ночную фиалку лобзает зефир,
 
И сладостно цвет задышал,
 
Я слышу бряцание маленьких лир,
 
Луну я в росинке узнал.
 
 
 
И светлая капля дрожит теплотой
 
И мещет сиянье вокруг;
 
И сильфы собрались веселой толпой
 
С улыбкой взглянуть на подруг.
 
 
 
И крошка сильфида взяла светляка
 
На пальчик. Он вьется как змей.
 
Как ярко лицо и малютка-рука
 
Сияньем покрылись у ней!
 
 
 
Но чу! кто-то робко ударил в тимпан!
 
Лучей вам нельзя превозмочь!
 
И весь упоенный раскрылся тюльпан
 
В последнюю сладкую ночь.
 
 
 
Но вот уж навстречу грядущему дню
 
Готовы цветов алтари,
 
И сильфы с улыбкой встречают родню
 
И светлого друга зари.
 
 
1847
  
Метель
 
 
 
Ночью буря разозлилась,
 
Крыша снегом опушилась,
 
И собаки — по щелям.
 
Липнет глаз от резкой пыли,
 
И огни уж потушили
 
Вдоль села по всем дворам.
 
 
 
Лишь в избушке за дорогой
 
Одинокий и убогой
 
Огонек в окне горит.
 
В той избушке только двое.
 
Кто их знает — что такое
 
Брат с сестрою говорит?
 
 
 
«Помнишь то, что, умирая,
 
Говорила нам родная
 
И родимый? — отвечай!..
 
Вот теперь — что день, то гонка,
 
И крикливого ребенка,
 
Повек девкою, качай!
 
 
 
И когда же вражья сила
 
Вас свела? — Ведь нужно ж было
 
Завертеться мне в извоз!..
 
Иль ответить не умеешь?
 
Что молчишь и что бледнеешь?
 
Право, девка, не до слез!»
 
 
 
— «Братец милый, ради бога,
 
Не гляди в глаза мне строго:
 
Я в ночи тебя боюсь».
 
— «Хоть ты бойся, хоть не бойся,
 
А сойдусь — не беспокойся,
 
С ним по-свойски разочтусь!»
 
 
 
Ветер пуще разыгрался;
 
Кто-то в избу постучался.
 
«Кто там?» — брат в окно спросил.
 
— «Я прохожий — и от снега
 
До утра ищу ночлега», —
 
Чей-то голос говорил.
 
 
 
— «Что ж ты руки-то поджала?
 
Люльку вдоволь, чай, качала.
 
Хоть грусти, хоть не грусти;
 
Нет меня — так нет и лени!
 
Побеги проворней в сени
 
Да прохожего впусти».
 
 
 
Чрез порог вступил прохожий;
 
Помолясь на образ божий,
 
Поклонился брату он;
 
А сестре как поклонился
 
Да взглянул, — остановился,
 
Точно громом поражен.
 
 
 
Все молчат. Сестра бледнеет,
 
Никуда взглянуть не смеет;
 
Исподлобья брат глядит;
 
Всё молчит, — лучина с треском
 
Лишь горит багровым блеском,
 
Да по кровле ветр шумит.
 
 
1847
    
«О, для тебя я сделаюсь поэтом!..»
 
 
 
О, для тебя я сделаюсь поэтом!
 
Готов писать и прозой и стихами,
 
Распоряжаться мыслью и словами
 
И рифмы в ряд нанизывать сонетом.
 
 
 
Да что же мне — какая польза в этом?
 
Я не решусь быть низким перед вами,
 
Я не решуся черными словами
 
Вас выставить, запачкать перед светом.
 
 
 
Но если вы, поняв мои намеки,
 
Со страху раз помолитесь невольно
 
И надолго запомните уроки,
 
 
 
В которых то-то и смешно, что больно, —
 
Поверьте мне, и этого довольно,
 
И одою сменю я эти строки.
 
 
1847
  
«Смотреть на вас и странно мне и больно…»
 
 
 
Смотреть на вас и странно мне и больно:
 
Жаль ваших взоров, ножек, ручек, плечек.
 
Скажите, кто вот этот человечек,
 
Что подле вас стоит самодовольно?
 
 
 
Во мне вся кровь застынет вдруг невольно,
 
Когда, при блеске двух венчальных свечек,
 
Он вам подаст одно из двух колечек;
 
Тогда в слезах молитесь богомольно.
 
 
 
Но я на вас глядеть тогда не стану,
 
А то, быть может, сердце содрогнется.
 
К чему тревожить старую в нем рану? —
 
 
 
А то из ней, быть может, яд польется.
 
Мне только легкой поступи и стану,
 
Да скрытности дивиться остается.
 
 
1847
  
«Виноват ли я, что долго месяц…»
 
 
 
Виноват ли я, что долго месяц
 
Простоял вчера над рощей темной,
 
Что под ним река дрожала долго
 
Там, где крылья пучил белый лебедь?
 
Ведь не я зажег огни рыбачьи
 
Над водой, у самых лодок черных.
 
Виноват ли я, что до рассвета
 
Перепелок голос раздавался?
 
Но ты спишь… О, подними ресницы!
 
Знаешь ли, я помню, помню живо —
 
ты сама ведь любишь ночи: ночью
 
Это было — я спешил в Риальто.
 
Быстро весла ударяли в воду,
 
Гондольер мой пел; но эта песня
 
Пронеслась, как многое проходит,
 
Невозвратно; помню только это:
 
«Обожали пламенные греки
 
Красоты богиню Афродиту
 
В пене волн на раковине ясной.
 
Как же глупы, просты эти греки:
 
Перед ними ты была в гондоле».
 
Знаешь ли, я сам, когда ты дремлешь,
 
Опустя недвижные ресницы,
 
И твоих волос густые кудри
 
Недвижимы, руки, выше локтя
 
Обнажась, на складках полотняных
 
Так лежат, как будто с мыслью тайной
 
Раскидал их … Фидий, —
 
И гляжу я долго и не знаю,
 
На твоем блестящем светом лике
 
Рождена ль улыбка красотою
 
Иль красу улыбка породила.
 
Знаешь ли… Но, опустя ресницы,
 
Ты уснула… Спи, моя богиня!