Дом правительства. Сага о русской революции

Но уж когда будет разбит последний реакционный притон на Земле, тогда воображаю, как заживет человечество! Хотелось бы мне, черт возьми, дожить до этих времен. «Коммунизм» – великолепное слово! Как оно замечательно звучит рядом с именем Ленина. И когда поставишь рядом с образом Ильича палача Гитлера… Боже! Разве возможно сравнение? Это же безграничные противоположности: светлый ум Ленина и какая-то жалкая, злобная мразь, напоминающая… да разве может Гитлер что-нибудь напоминать? Самая презренная тварь на Земле способна казаться ангелом, находясь рядом с этим отпрыском человеческого общества.

Как бы я желал, чтобы Ленин сейчас воскрес! Эх! Если бы он жил! Как бы я хотел, чтобы эти звери-фашисты в войне с нами почувствовали на своих шкурах светлый гений нашего Ильича. Уж тогда бы они сполна почувствовали, на что способен русский народ![1869]



Лева Федотов не читал Откровение Иоанна Богослова, но он посвятил свою жизнь исследованию Памиров, впитал словарь и эсхатологию большевизма и дивился тому, «до какой силы и роста взлетел дух советского народа». Под «советским народом» он подразумевал «русский и другие народы, входящие в семью советских людей». Левин мир (как и мир, о котором он читал в газетах) был небесным Санкт-Петербургом. Его земная ипостась была твореньем Петра; его грядущее царствие было заветом Ленина. Ленин, которого не было в Левином Ленинграде, был воскрешен для последнего боя. Сталин выступал в роли архангела Михаила: вскользь упомянутый в качестве «вождя» в битве с Сатаной, он служил русскому народу и светлому пророку его победы[1870].

В конце лета или в начале осени театр, где работала мать Левы, был эвакуирован в Зеленодольск в Татарстане. По ее воспоминаниям, «Лева не рисовал, не подходил к роялю, не делал записей в дневнике». Зимой 1942–1943 года он пошел добровольцем в армию. Роза Лазаревна сказала военкому, что Лева плохо видит и плохо слышит, но это не помогло. Четырнадцатого июня 1943 года он отправил ей открытку: «Дорогая мамочка! Прими горячий привет от сына-фронтовика. Жизнь у меня теперь очень интересная. Получаю фронтовой паек, живем на открытом воздухе. За себя я спокоен, и будь ты спокойна за меня… Всем, кто пишет тебе письма, напиши, что я в действующей армии, на передовой, чем очень доволен и горжусь. Самое главное, будь спокойна и береги себя. До скорого свидания с победой. Лева». Он погиб одиннадцать дней спустя, 25 июня 1943 года, «проявив геройство и мужество», и был похоронен у села Озерского Тульской области. Роза Лазаревна получила извещение 20 ноября 1943 года. Сорок пять лет спустя она сказала режиссеру-документалисту: «У меня бывали минуты очень тяжелые. Мне хотелось выброситься через окно. Подошла к окну, а потом подумала: я член партии с семнадцатого года, большевичка, какое право я имею это сделать? Я даже подходила к окну в кухне, открыла окно и стояла. И я отошла…»[1871]





32. Возвращение




Около 500 жителей Дома правительства (примерно по одному от каждой квартиры) ушли на фронт. Сто тринадцать (23 %) не вернулись. 16 октября 1941 года, когда немцы находились в 32 километрах от Дома правительства, а большинство правительственных учреждений выехали в Куйбышев, «все бухгалтерские первичные документы, аналитические карточки и оборотные ведомости были уничтожены». В последующие две недели служащие были уволены, квартиры опечатаны, жильцы выселены, а здание «поставлено на консервацию». Согласно отчету за 1942 год, «в виду падения авиабомб в непосредственной близости к дому в четвертом квартале 1941 года, 90 % всех стекол в оконных проемах и лестничных клетках были или вовсе уничтожены, или частично повреждены. В связи с тем, что повреждение стекол произошло зимой 1941-го, почти все отопительные, водопроводные и канализационные системы были выведены из строя. Кроме того имели место значительная порча штукатурки и даже смещение перегородок»[1872].

В ноябре 1941 года в Дом прибыло воинское подразделение НКВД из 40–50 человек для выполнения «спецработ». Их разместили в подъездах № 12 и 17; служащие Дома, вновь нанятые вахтеры (по 3–4 человека в каждом подъезде) и ремонтные рабочие поселились на первых трех этажах других подъездов. Расследование, проведенное в 1942 году, установило, что бойцы НКВД и семнадцать членов администрации Дома, включая коменданта, его заместителей и нескольких охранников, похитили часть имущества из шестидесяти восьми квартир (в первую очередь часы, лезвия, револьверы, охотничьи ружья, кожаные пальто, швейные машинки и патефонные пластинки). «Большое количество мебели было также вывезено из дома без всякого оформления бухгалтерскими документами». Бесследно исчезло 32 зеркала, 23 тахты, 33 буфета, 483 стула, 151 табуретка, 126 занавесок, 10 радиоприемников, 22 обеденных стола, 43 письменных стола, 17 дубовых диванов, 64 столика (телефонные, ломберные, журнальные), 79 платяных шкафов, 65 книжных шкафов, 29 шелковых абажуров, 28 ковровых дорожек, 67 вешалок (в том числе 42 дубовых), 84 драпри (в том числе 41 гобеленовых), 129 кроватей (85 никелированных, 38 железных и 6 дубовых), 43 кресла (в том числе 20 детских), 381 перинок (305 волосяных, 37 ватных, 39 мочальных), 3 пианино, 3 рояля, 17 чайников, 10 часов-ходиков, 103 эмалированных плевательницы, барабан, бильярдный стол, статуэтка «Беспризорник», скульптура «Мать с ребенком» и шкура белого медведя[1873].





Пятый Дом Советов





Кутузовский проспект. Дом № 26 – первое здание слева



В начале 1942 года жильцы начали возвращаться из эвакуации. К осени 1942-го ремонт квартир был в основном закончен. К 1945 году помещение театра было приспособлено под клуб Управления делами СНК СССР. В 1946 году в Доме было прописано 970 ответственных квартиросъемщиков (на 270 больше, чем до войны) и 3500 жильцов (почти на тысячу больше, чем до войны). Значительно увеличилось число коммунальных квартир. Жильцы, «потерявшие право на проживание», подлежали выселению; квартиры, освободившиеся от незаконных жильцов, подлежали «уплотнению». Люди и вещи постоянно перемещались: в течение 1942 года 50 % зарегистрированной в Доме мебели поменяло прописку. Вдову Михаила Кольцова выселили; мать Левы Федотова съехалась с двумя другими старыми большевичками; дочь Сталина въехала в Дом и позднее переехала из трехкомнатной квартиры в пятикомнатную. Дачи, гаражи и машины распределялись и перераспределялись. Дом правительства вернулся к жизни, но жизнь стала более шумной, скученной и беспорядочной. Многие высшие чиновники (в том числе Хрущев, Молотов, Маленков, Щербаков и маршалы Конев, Жуков и Рокоссовский) предпочитали французское барокко Пятого Дома Советов на улице Грановского (в прошлом доходного дома графа Шереметьева) и – после строительного бума конца 40-х – начала 50-х – сталинский ампир Ленинского и Кутузовского проспектов (особенно дом № 26 на Кутузовском проспекте, где жили Брежнев, Суслов, Андропов и Щелоков). Тогда же были построены двадцать четыре кооператива для врачей, певцов, актеров, танцоров, художников, писателей, музыкантов, ученых и чиновников МИДа. Советская элита возрождалась, размножалась и растекалась по Москве и за ее пределами[1874].





* * *


Жены первых жителей Дома правительства начали возвращаться из лагерей. «Маму я не видела пять лет, – пишет Инна Гайстер (недавно поступившая на физический факультет МГУ). – Она произвела на меня ужасное впечатление. Мне было очень тяжело на нее смотреть. Она сильно сдала физически, взгляд потухший, остановившийся»[1875].

Майя Петерсон не видела мать семь лет. «Помнила я маму полной, нарядной, всегда улыбающейся. Теперь передо мной была маленькая, очень худенькая, морщинистая женщина с длинными темными косами». Прожив два года в детдоме, Майя переехала к старшему брату Игорю. В июле 1941-го Игорь вступил в ополчение («он очень хотел смыть с себя это позорное пятно – сына врага народа»), стал кандидатом в члены партии и погиб 16 декабря 1941 года, через три дня после Нины Костериной. Майя дошла с колонной беженцев до Коврова, провела голодный год на Урале, вернулась в Москву весной 1943-го, окончила школу с золотой медалью («школьные занятия и друзья – это была вся моя жизнь, никогда я так не смеялась, как в эти годы»), поступила на классическое отделение МГУ и начала писать стихи. У нее было две сестры[1876].

Когда мама была арестована и на время исчезла из нашей жизни, Ире было 17 лет, мне 11, Марине 2 года. Мы росли, взрослели, формировались дальше без нее. Когда мы снова встретились через 7 лет, у всех за плечами был свой жизненный суровый опыт и привычка к самостоятельности. Взаимопонимания достигнуть порой не удавалось… До конца приспособиться друг к другу мы так и не смогли.

С мамой постоянно ссорилась Ира, с которой она жила до второго ареста. Возникали тяжелые ссоры и у нас с мамой, когда мы жили в ссылке. Недружно жили они и с Мариной последние годы… Мама очень страдала от этого, чувствовала себя одинокой и обиженной[1877].





Рахиль Каплан (Гайстер) Предоставлено Инной Гайстер



В 1944 году Светлана Осинская поехала на свидание с матерью, Екатериной Михайловной Смирновой, в соликамский лагерь к северу от Березников. Она остановилась у подруги матери Эсфири, которая недавно освободилась.

Когда мама пришла в первый раз, мы обнялись и стояли молча с минуту. Эсфирь плакала. Но уже в эту минуту я ощущала в себе, а может быть, и в маме? – фальшь! Мы не виделись семь лет. Я так была далека от нее, все мои интересы в Москве, где я учусь в институте, там дружба, казавшаяся необыкновенной, там отчаянная, безнадежная, но яркая влюбленность, там увлекательная работа в семинаре по античной истории, мой доклад о тирании Писистрата – я об этом докладе говорю маме и Эсфири и вижу, что они просто недоумевают, а мама осторожно спрашивает: «А это интересно кому-нибудь, кроме тебя?» Я чувствую, что все это, поглощающее меня целиком, им не интересно, восторги мои непонятны и не могут быть понятны, ведь они связаны с делами и чувствами, о которых я не хочу, сразу поняла, что не хочу говорить, раз им все равно! У меня свой молодой, далекий, свободный, эгоистичный мир, совсем не счастливый, но все-таки полный. Наверное, им, лагерницам, все это представлялось просто безумием – то, чем я живу, чем восхищаюсь. Тирания Писистрата…[1878]



В 1945 году у Екатерины Михайловны закончился срок. Ей было пятьдесят шесть лет. Она хотела остаться в лагерном лазарете в качестве вольнонаемной, но поселок закрыли, и ей пришлось уехать. По словам Светланы: «Жить в Москве можно только тайно. И где? Там, где живу я, у папиного брата Павла? Так невозможно было это, и нежеланна она была здесь. У знакомых – долго ли протерпят? А на что жить, как работать, где?» У нее не было ни московской прописки, ни сил на поиски. «Восемь лет, проведенные там, сломили ее, она вернулась совершенно иной, чем знали ее до ареста, и только бледные отблески прежнего блеска виделись в ней. Те, кто ждал ее возвращения к прежней живой жизни, были разочарованы – не было в ней жизни, а только желание как-нибудь прожить. «Раз живем, надо жить», – говорила она часто, и в этих словах звучали горечь и безнадежность»[1879].






Инна Гайстер. Тюремные фотографии. Предоставлено Инной Гайстер



«Очень скоро стало ясно, что мама никому не нужна и лучше ей как можно скорее уехать». Ей нашли место учетчицы на молокозаводе под Угличем, и в начале 1947 года Светлана побывала у нее. «Холодная зима. В длинном бараке со слепыми окнами у нее крошечная комната. За стенами соседи, и слышно все, что там делается. За дверью беспрерывно кто-то ходит, ругаются матом, в темном коридоре дерутся пьяные»[1880].

В конце 1948 года Советский Союз вновь перешел на осадное положение, и некоторые недавно освобожденные «члены семей изменников родины» были повторно арестованы и отправлены в ссылку. Тогда же были арестованы и сосланы некоторые из их повзрослевших детей. Майя Петерсон (22 года), Инна Гайстер (23) и дочь Татьяны Мягковой Рада Полоз (24), были арестованы в один день (23 апреля 1949 года) и оказались в одной камере. Несколькими часами ранее Инна Гайстер защитила диплом. Молодой человек в сером драповом пальто и красном шарфе, который пришел в университет ее арестовывать, дождался конца защиты и отвел ее на Лубянку. Рада Полоз всю войну проработала медсестрой на санитарном поезде, а потом поступила в Бауманский институт. Майя Петерсон «испытала чувство огромного облегчения при мысли, что теперь не надо сдавать сессию, готовиться к экзаменам по латинскому и греческому языку, античной драматургии, писать курсовую работу по Аристофану». Все были приговорены к пяти годам ссылки как «социально опасные элементы». Майю сослали в Сибирь, Инну и Раду – в Казахстан[1881].





* * *


Потребность в соблазнении дочерей врагов народа резко снизилась. По воспоминаниям Анатолия Грановского, в декабре 1944 года его вызвал Андрей Свердлов. «Он сидел неподвижно, как окоченелый труп. Живыми были только его яркие, сверлящие глаза. Я стоял перед ним по стойке «смирно»… Попросить посетителя присесть было не в его стиле». Грановский получил новое задание – стать православным священником. Делать этого он не хотел, работой провокатора тяготился, от очередного объекта «разработки» (она же «изголодавшаяся, презираемая и постылая любовница») смертельно устал. Желая спастись от «садиста Свердлова», он написал заявление о переводе обратно в Четвертое управление, сославшись на желание выполнять настоящую «мужскую работу» под командованием Павла Судоплатова. На следующий день Свердлов вновь вызвал его к себе[1882].

Он принял меня с преувеличенной вежливостью, слегка кланяясь и жестом приглашая сесть. Я остался стоять.

– Итак, – сказал он, – бравый капитан Грановский не считает Второй отдел подходящим местом для работы? Он предпочел бы заниматься мужским делом? Любопытно, что он считает мужским делом…

Я не отвечал.

– Пожалуйста, не судите комиссара Судоплатова слишком строго за то, что он не удовлетворил вашей просьбы. Боюсь, что вам придется продолжать выполнять приказы. Мои приказы. – Шутовской сарказм вдруг сменился тихой яростью. – Вы свободны. Если это повторится, будете наказаны[1883].





Анатолий Грановский, 1944 г.



В ту же ночь Грановский уехал в Минск, а потом в Киев, под защиту Четвертого управления. По ходатайству одного из бывших преподавателей школы диверсантов комиссар госбезопасности Украины Сергей Савченко направил его в Ужгород для вербовки агентов среди беженцев. Главным направлением работы был шантаж остающихся в СССР родственников; процент завербованных среди эмигрантов был, по свидетельству Грановского, чрезвычайно высок. «В Закарпатской Украине было достаточно венгров, поляков, чехов, румын, словаков, евреев, русинов, украинцев и австрийцев, которые отлично подходили для этой роли». Грановский хорошо себя зарекомендовал и был оставлен в украинском НКВД. В апреле 1945 года он получил задание жениться на одной из богатейших женщин Ужгорода и выехать с ней на запад, но операция не удалась из-за хронического алкоголизма невесты. В мае 1945 года он ездил в Берлин за архивом киевского НКВД, а зимой и ранней весной 1946-го руководил шпионской сетью в освобожденной Праге. В конце апреля его откомандировали в качестве секретного сотрудника на советское торговое судно, отправлявшееся в Западную Европу. 21 сентября 1946 года он сошел на берег в Стокгольме и предложил свои услуги американскому военному атташе. Офицер разведки, прилетевший из штаба Объединенного командования в Берлине, нашел историю Грановского неубедительной и передал его шведским властям, которые посадили его в тюрьму. В середине октября его посетили советский посол и консул. Когда он ответил отказом на их уговоры вернуться в СССР, они спросили, не хочет ли он передать что-нибудь матери и двенадцатилетнему брату Владимиру. Он (согласно его мемуарам) ответил:

– Скажите им, что я не могу принимать участие в массовых убийствах и порабощении миллионов людей ради нескольких лет жизни для моей любимой матери и брата в советском раю. Если вы хотите убить моего брата, что ж, убивайте. Лучше умереть ребенком, чем всю жизнь мучиться при коммунизме. Впрочем, я уверен, что вы скажете им то, что вам велят сказать ваши хозяева.

– Вы делаете вид, что вам все равно, но отдаете ли вы себе отчет в том, какая судьба ждет их, если вы предадите родину?

– Я прекрасно все понимаю.

– И вы готовы отправить мать в Сибирь?

– Я уже ничем не могу ей помочь[1884].



Тридцатого октября 1946 года Министерство иностранных дел СССР направило шведскому посольству в Москве ноту с требованием выдачи Грановского. Согласно отчету российско-шведской рабочей группы о судьбе Рауля Валленберга, арестованного в Будапеште в январе 1945 года, советские официальные лица, по всей видимости, предложили обмен Валленберга на Грановского. 8 ноября король Швеции подписал указ о невыдаче Грановского СССР, а также «любой другой стране, где существует опасность его депортации на родину». Вечером того же дня он был освобожден из-под стражи. 15 ноября министр иностранных дел Швеции проинформировал советское посольство, что Грановский будет передан другой стране. Советский посол И. С. Чернышев сделал несколько попыток возобновить переговоры (одну из которых премьер-министр Таге Эрландер охарактеризовал как «вызывающую изумление своей неприкрытой грубостью»), но успеха не достиг. Грановский покинул Швецию и, по некоторым свидетельствам, провел несколько лет в Бразилии, прежде чем переехать в США. Валленберг был, скорее всего, убит в июле 1947 года. Судьба матери и брата Грановского неизвестна[1885].





Андрей Свердлов (справа) с дядей, Германом Михайловичем Свердловым (единокровным братом Якова Свердлова) из кв. 169



Андрей Свердлов был арестован в октябре 1951 года в рамках антиеврейской кампании в органах госбезопасности. Согласно его письму на имя председателя Совета министров Г. Маленкова, он «совершенно безосновательно обвинялся в самых чудовищных и нелепых преступлениях» и провел девятнадцать месяцев под следствием. После смерти Сталина он окончил Академию общественных наук при ЦК КПСС, стал историком партии, поступил на работу в ИМЭЛ и помог матери написать воспоминания об отце. В 1960-е годы Свердлов и другой бывший следователь, Яков Наумович Матусов, написали три книги для подростков под псевдонимами «Андрей Яковлевич Яковлев» и «Яков Наумович Наумов». Во всех трех злодей, «обиженный на советскую власть», формирует тайное общество «Месть за отцов», во время войны служит оккупантам, а в 1960-е работает на американскую разведку. Прообразом послужил Анатолий Грановский (и отчасти сам Свердлов, руководивший его действиями). В повести «Тонкая нить» будущий шпион «крутился среди школьников и кое-кого из них подбивал вступить в это самое «общество», которое намеревался создать. Не с хорошими, вы понимаете, целями. А девушек и совратить старался, соблазнить». Чтобы разоблачить предателя, контрразведчики должны очистить свои ряды от следователя, применявшего незаконные методы воздействия. В книге приводится один из его допросов[1886]:

Чем дольше вы будете запираться, тем хуже для вас.

А как же иначе? Ведь если вы заговорите сами, сразу расскажете все, значит, вы разоружились, прекратили борьбу против советской власти. Это будет учтено. Я первый буду ходатайствовать о снисхождении. Но если будете запираться, пощады не ждите. А заговорить вы заговорите. Рано или поздно, но заговорите! И чем раньше, тем для вас лучше[1887].



Неизвестно, что имели в виду авторы, – исповедь или насмешку. Андрей Свердлов умер в 1969 году, вскоре после появления следующего объявления в подпольном журнале «Хроника текущих событий»:

В Москве живут, по крайней мере, семь человек, которых АНДРЕЙ СВЕРДЛОВ лично допрашивал, применяя пытки и истязания. Он принимал участие в следствии по делу ЕЛИЗАВЕТЫ ДРАБКИНОЙ, которая в 1918–1919 гг. была секретарем Я. М. СВЕРДЛОВА и по его просьбе за несколько часов до его смерти увела из квартиры его сына АНДРЕЯ и дочь ВЕРУ. АНДРЕЙ СВЕРДЛОВ хорошо знал, что ДРАБКИНА не совершала инкриминируемых ей преступлений, но вымогал у нее «признания» и «раскаяние»…

Адрес АНДРЕЯ ЯКОВЛЕВИЧА СВЕРДЛОВА: ул. Серафимовича, 2, кв. 319 (тот самый Дом правительства, из квартир которого было взято столько жертв). Телефоны: домашний 231-94-97, служебный 181-23-25[1888].