Дом правительства. Сага о русской революции

* * *


Пятого марта 1953 года умер Сталин. Не стало «персонального воплощения ума и воли партии».

Майя Петерсон и ее мать Мария узнали об этом в деревне Пихтовка в Новосибирской области, где они жили в ссылке.

Мама, а вслед за ней и я, тогда не считали Сталина виновником трагедии, жертвами и свидетелями которой мы были. Мама видела причину ее во вредительстве, заговоре против цвета большевистской партии «врагов», пробравшихся наверх, например в МГБ. Когда Сталин умер, мы искренне переживали это горе со всеми окружающими[1889].



Так же думала бабушка Рады Полоз (мать Татьяны Мягковой), которая держала на стене портрет Сталина и объясняла судьбу своей дочери тем, что «было столько врагов, что невозможно было разобраться». Юрию Трифонову было двадцать семь лет. Он кончил школу в Ташкенте, во время войны работал слесарем и диспетчером на авиационном заводе, окончил Литературный институт, женился, опубликовал в «Новом мире» повесть «Студенты» и получил Сталинскую премию третьей степени. «Говорили, что Твардовский плакал в президиуме в Доме кино на траурном собрании по поводу смерти Сталина, – писал он много лет спустя. – И слезы были, конечно, искренние. Такую же искреннюю скорбь я наблюдал в собственной семье. Мать, прошедшая карагандинские и акмолинские лагеря, боялась, что будет хуже. Бабушка горевала от души». Книжка Сталина «О Ленине и ленинизме» с надписью «Дор. товарищу Словатинской на память о совместной работе в нелегальное время. От автора» стояла на почетном месте в шкафу[1890].





9 марта 1953 г. Прощание со Сталиным



Федор Каверин был покинут большинством актеров, осмеян в прессе, изгнан из нескольких временных помещений и уволен с поста художественного руководителя. Он продолжал ставить спектакли в чужих театрах и перечитывал «Фауста» в надежде на создание «итогового спектакля за всю творческую жизнь». Во время войны он руководил театром авиационной школы в Борисоглебске, мечтал «кровью причаститься к советской власти» и собирался поставить пьесу о «русской душе, берущей на себя спасение мира». В день смерти Сталина он записал в дневнике: «Какое горе: общее народное и для каждого личное»[1891].

Борис Иванов тоже вел дневник. «Острой болью отозвалось в сердце сообщение по радио о смерти нашего вождя и учителя тов. Сталина. Когда голос диктора передавший по радио весть о смерти вождя затих, взглянув в окно я видел перед собой темно красные стены древнего Кремля, за четырехугольником древних стен жил и работал Великий Сталин». Через несколько дней он должен был выступить на траурном митинге в клубе Калининского хлебозавода. «Зная что нужно сказать я немог выговорить фразы так как подступающие к горлу рыдания сдавливали горло и слезы навертывались на глазах»[1892].





Федор Каверин





Борис Иванов и Елена Иванова (Златкина)



Анатолий Ронин, сын сотрудника Госплана Соломона Ронина и друг Анатолия Иванова и Артема Сергеева, погиб в давке во время похорон[1893].

Бальзамированием тела Сталина занимался заместитель Збарского С. Р. Мардашев, потому что сам Збарский сидел в тюрьме по обвинению в еврейском национализме, шпионаже в пользу Германии, связях с Троцким и Бухариным, членстве в партии эсеров и публикации подробностей мумификации, «умаляющих величие Ленина»[1894].

Оказавшись в Мавзолее, Сталин перестал быть персональным воплощением ума и воли партии. Партия, лишенная Сталина, нуждалась в новом персональном воплощении; Сталин, лишенный партии и тела, нуждался в критическом осмыслении. Рада Полоз сказала бабушке, что во всем виноват Сталин. Юрий Трифонов провел день похорон с двумя друзьями, один из которых, будущий детский писатель Иосиф Дик, сказал, что Сталин недолго пролежит в Мавзолее. Светлану Осинскую удивила реакция матери. «Когда умер Сталин, все мы в школе были в шоке, и я, как и все, была охвачена тревогой относительно того, как станем жить без отца родного. Мама слушала меня и с поразившей простотой и уверенностью сказала: да ведь это замечательно, что он умер»[1895].

Через три года, 25 февраля 1956-го, Хрущев сказал примерно то же на XX съезде партии – от имени партии, истории и революции. Чудом уцелевшие старые большевики остались в одиночестве. Борис Волин, бывший верховный цензор и главный идеолог послевоенного русского национализма, вернулся со съезда «в совершенном потрясении» и через год умер. Бабушка Юрия Трифонова, Татьяна Словатинская, умерла шесть месяцев спустя. Автор «Дороги на Океан» Леонид Леонов пережил «глубокий душевный шок» и попал в Кремлевскую больницу с частичным параличом левой стороны лица. В больнице он встретился с секретарем Союза писателей Александром Фадеевым, который через несколько месяцев застрелился[1896].





Борис Иванов с дочерью Галиной и внуком Володей



Федор Каверин сравнил речь Хрущева с «Бесами» Достоевского. «Как тяжело. Какие ужасные вещи узнаешь о нашем советском прошлом». Он перенес инсульт, но быстро восстанавливался, проводил много времени на даче в Пушкине, работал над несколькими постановками и писал воспоминания. В воскресенье, 20 октября 1957 года, он записал в дневнике: «На душе празднично. Главное – знаю, что нужен. Дел по горло. От этого хорошо». Вечером они с женой и собакой Джонни поехали на электричке в Москву. На Джонни не было намордника, и контролер потребовал штраф. В Москве их отвели в отделение милиции Ярославского вокзала. По свидетельству Голубовского, начальник отделения «схватил Каверина за шиворот и швырнул на пол». Он скончался на месте[1897].

Борис Иванов приписал комментарий к своим записям о смерти Сталина:

Эти записи о дне смерти Сталина сделаны в дни его похорон, они показывают как будучи живым он умел нас обманывать, и если тогда велика была боль, то сейчас также велика ненависть к этому человеку который сумел нас опутать так глубоко любовью к себе, а на самом деле был зверь садист на совести которого лежат сотни тысяч загубленных жизней и из них десятки мне знакомых друзей и товарищей[1898].





* * *


Изгнанники возвращались из тюрем, ссылок и лагерей. Некоторым разрешили вернуться в Дом правительства. Вдова расстрелянного чекиста Якова Петерса (и мать объекта «разработки» Анатолия Грановского, Игоря Петерса), Антонина Захаровна Петерс, въехала в одну квартиру с матерью Левы Федотова, Розой Лазаревной Маркус. В старую квартиру Збарских, одну из самых больших в Доме, въехал новый генеральный прокурор, бывший член донецкой расстрельной тройки и советский представитель на нюрнбергском процессе, Роман Руденко. Збарский получил новую квартиру (кв. 197), вернулся к преподаванию (но не в Мавзолей) и умер во время лекции 7 октября 1954 года, через девять месяцев после выхода из тюрьмы[1899].





Елена Дмитриевна Стасова




Большинство недавно освобожденных жителей не имели возможности вернуться в Дом и вернуть свою собственность (хотя многие приложили к этому немало усилий). Они переезжали к детям, искали комнаты в коммунальных квартирах или находили убежище в Доме ветеранов партии в Переделкине, недалеко от «райских мест», где Лева Федотов и Женя Гуров рисовали мост через речку за десять дней до начала войны. (Когда Антонине Захаровне Петерс и Розе Лазаревне Маркус стало трудно жить в Доме правительства, они переехали в Дом ветеранов в Переделкине. Роза Лазаревна умерла в возрасте 92 лет. Женя Гуров был на похоронах.) Чтобы «смыть пятно» и получить право на лучшую пенсию, жилплощадь и медицинскую помощь, бывшие заключенные нуждались в «реабилитации» (официальном подтверждении невиновности) и – вопрос особой важности для многих из них – восстановлении в партии. Чтобы сохранить революцию для истории и спасти своих близких от забвения, они нуждались в посмертной реабилитации расстрелянных. Для этого требовались характеристики от видных старых большевиков, знавших их до катастрофы. Найти таких людей было нелегко. Из тех, кто не был арестован, Платон Керженцев умер в 1940 году, Феликс Кон в 1941-м, Пантелеймон Лепешинский в 1944-м, Сергей Аллилуев, Арон Сольц и Владимир Адоратский в 1945-м, Розалия Землячка в 1947-м, Николай Подвойский в 1948-м, Александр Серафимович и Георгий Димитров в 1949-м (тело Димитрова было забальзамировано Збарским и выставлено в мавзолее в Софии), Яков Бранденбургский, Максим Литвинов и Ефим Щаденко в 1951-м. Другие не хотели ручаться за нереабилитированных. У тех, кто остался у власти, имелись – за исключением Анастаса Микояна – другие заботы[1900].

Главным исключением была Елена Дмитриевна Стасова, которой в 1956 году исполнилось восемьдесят три. Старейшая из старых большевичек, она познакомилась с Крупской в середине 1890-х, вступила в партию в 1898-м, работала подпольным агентом «Искры» (под кличкой «Абсолют»), сидела в тюрьме, долго жила в ссылке и эмиграции, работала секретарем ЦК до назначения Свердлова и занимала ведущие посты в Коминтерне, Центральной контрольной комиссии и МОПРе до 1938 года, когда Сталин отправил ее на пенсию. («Тяжело это очень, – писала она ему, – так как не было, нет и не будет у меня иной жизни, кроме жизни партии».) С 1938 до 1946 года Стасова возглавляла французскую и английскую редакции журнала «Интернациональная литература», а в 1948-м получила строгий выговор за выступление, в котором сказала, «что Владимир Ильич одинаково относился ко всем товарищам, и даже Бухарина он называл Бухарчиком». («Эти слова сорвались у меня, – писала она Хрущеву в 1953 году, – но, конечно, ими я допустила грубейшую политическую ошибку, и после процесса над Бухариным я не имела никакого права говорить того, что я сказала».) Она славилась раздражительностью, неуживчивостью и отсутствием чувства юмора. (По словам жены Голощекина, когда тот «за что-то проштрафился», Сталин пригрозил, что женит его на Стасовой.) В день своего восьмидесятилетия она получила второй орден Ленина, а в день сороковой годовщины Октябрьской революции – четвертый. Она регулярно выступала на торжественных заседаниях и служила живым архивом при Институте марксизма-ленинизма. Но главным делом ее жизни было возвращение из небытия бывших врагов народа. После XX съезда партии Стасова превратилась в живую комиссию по реабилитации и последний адрес исчезнувшего братства. Она получала сотни писем, отвечала на них с помощью секретаря и нескольких добровольных помощниц и подписывала бесчисленное количество заявлений в Военную прокуратуру и ЦК партии. «Во всех тех случаях, что мы встречались с ним, – писала она о Трифонове, – наши беседы всегда носили дружеский характер, и я всегда видела в Валентине Андреевиче крепкого большевика, всегда проводившего линию партии. Если нужны будут какие-либо пояснения отдельных моментов, которые фигурируют в деле В. А. Трифонова, то с удовольствием сделаю все, что нужно»[1901].

Она писала такие письма о Бухарине, Рыкове, Голощекине и Воронском, среди многих других. Она нуждалась в помощи и раздражалась на своих помощниц. 17 марта 1956 года она жаловалась старому товарищу, которому помогала вернуться из ссылки:

У меня сейчас очень тяжелое настроение, так как смерть Фадеева меня ударила сильно… Это был чудесный человек, прекрасный товарищ. А писатель – один из самых моих любимых. Вот нервы и шалят, и их приходится строго обуздывать. А тут еще та девица, которая сейчас помогает мне по утрам и днем в чтении, невероятно ограничена и глупа, так что ее чтение часто меня ставит в тупик и бьет по нервам. Ищу человека, который мог бы быть настоящим секретарем для меня. Нужно знание какого-нибудь языка, владение машинкой и ясное политическое мышление. Я не говорю о партийности, так как совершенно секретные вещи мне всегда поможет прочесть кто-либо из партийных товарищей[1902].



Год спустя дочь Воронского Галина приехала в Москву из Магадана, чтобы поблагодарить Стасову за помощь в реабилитации отца. Стасова жила в квартире 291, в 15-м подъезде. «Дверь мне открыла она сама. Передо мной стояла очень старенькая, высокая, несколько согнутая худощавая женщина в очках, с длинным, иссеченным морщинами лицом, с белоснежной головой. В небольшом кабинете с балконом, выходящим на двор, уставленном старой мебелью, книжными шкафами, висело два портрета Сталина». Третий, самый большой, висел в спальне над кроватью. Она спросила Воронскую, есть ли ей где переночевать, и предложила остановиться у нее. (Воронская отказалась.) В то время у нее жила первая жена Зиновьева, Сарра Равич, которая недавно вернулась из ссылки и спустя несколько дней умерла (пока Стасова хлопотала о ее устройстве в Дом ветеранов партии)[1903].

Осенью 1960 года Воронская переехала в Москву и стала одной из помощниц Стасовой.

Елена Дмитриевна перенесла операцию на глазах и видела очень плохо, читать она не могла. У каждого чтеца был свой день, один в неделю. «Мой день» сначала был в пятницу, а потом в понедельник. Читали мы «Известия» и «Правду», причем Елена Дмитриевна отдавала предпочтение «Известиям». Читали всю газету подряд (особенно «Известия»), только последние годы Елена Дмитриевна все чаще и чаще говорила:

– Что-то скучная статья, не будем ее читать.

Или просто объявляла:

– Я очень устала, на сегодня довольно. Давайте лучше поиграем в карты.

Читать газету надлежало быстро, «без выражения», но не дай бог сделать не то ударение в слове, Елена Дмитриевна обязательно поправит, а иной раз и возмутится…

Иногда Елена Дмитриевна была очень раздражительной, нервной, и с ней было трудно. Не так встала, не так села, не так ответила, порой я уходила с тяжелым чувством. Нелегко было выносить эти мелочные придирки. Но иногда она была очень радушна, добросердечна, благожелательна[1904].



Она отвечала на все письма (бдительно наблюдая за работой помощниц), не считала денег, содержала бесчисленных родственников и, по слухам, платила за обучение двух студентов. Айно Куусинен, жена финского коммуниста Отто Куусинена, писала ей из ссылки: «Вы самый хороший человек на свете. Вы ангел». Галина Воронская слишком хорошо ее знала, чтобы полностью разделять это мнение. К концу жизни старая большевичка превратилась в старую графиню[1905].

Доброта, желание помочь людям, удивительная бескорыстность, полное пренебрежение к деньгам, вещам, материальной стороне жизни у нее уживались с пренебрежительным отношением к людям, жившим в ее доме. Не желая оставлять ее одну после смерти родственницы, товарищи подыскивали ей нечто вроде компаньонок. Ужиться с Еленой Дмитриевной было просто невозможно. Она совершенно не считалась с ними. После работы (многие из них работали) заставляла часами играть с собой в карты, отдавала резким тоном приказания, при посторонних делала им обидные замечания. Долгого пребывания в ее доме никто не выдерживал. Женщины менялись одна за другой[1906].



Со временем Стасова перестала слушать чтение газет и стала чаще выключать радио. В 1962 году, когда ей было 89 лет, она попросила, чтобы ее прах захоронили на бывшем Тихвинском кладбище (ныне Некрополе мастеров искусств) в Ленинграде, рядом с дядей, Владимиром Васильевичем Стасовым. В январе 1966 года она написала завещание, в котором оставляла свой архив Институту марксизма-ленинизма, а свои сбережения родственникам. Несколько месяцев спустя она заболела. В конце декабря Воронская навестила ее. «Она была без сознания, что-то неясно бормотала, иногда по-французски». Ей было девяносто три года. Она умерла перед самым Новым годом, в том же возрасте, что и прототип «пиковой дамы», княгиня Наталья Петровна Голицына. Ее желание быть похороненной на семейном кладбище не вязалось с обликом человека, у которого «не было иной жизни, кроме жизни партии», а потому исполнено не было. Урна с ее прахом была замурована в Кремлевской стене рядом с прахом Отто Куусинена, Григория Петровского, Розалии Землячки, ее подруги Надежды Крупской и могилой Иосифа Сталина, чьи останки вынесли из Мавзолея пятью годами ранее[1907].





* * *


Большинство бывших соседей Стасовой, переживших «катастрофу», тоже умерли в одиночестве. Вдова Станислава Реденса и свояченица Сталина Анна Аллилуева была арестована в 1948 году вместе с несколькими другими членами семьи (в том числе женой брата Евгенией Аллилуевой, ее вторым мужем Н. В. Молочниковым и дочерью Кирой). По воспоминаниям Светланы Аллилуевой, у которой был с Анной общий балкон в Доме правительства:

Вернулась она весной 1954 года, проведя несколько лет в одиночке, а большую часть времени пробыв в тюремной больнице. Сказалась дурная наследственность со стороны бабушкиных сестер: склонность к шизофрении. Анна Сергеевна не выдержала всех испытаний, посланных ей судьбой…

Состояние ее было ужасным. Я ее видела в первый же день – она сидела в комнате, не узнавая своих уже взрослых сыновей, безразличная ко всему. Глаза ее были затуманены, она смотрела в окно, равнодушная ко всем новостям: что умер мой отец, что скончалась бабушка, что больше не существует нашего заклятого врага – Берии. Она только безучастно качала головой…[1908]



Со временем она пришла в себя, «у нее прекратился бред», и она лишь изредка разговаривала сама с собою по ночам. В 1963 году Светлана писала о ней как о «подвижнике добра, святом человеке, истинной христианке»[1909].

Она опять помогает всем, кому может. В день, когда она получает свою пенсию, к ней тянутся знакомые старушки, она всем дает деньги, зная, что они не смогут вернуть… К ней домой приходят совершенно незнакомые ей люди с какими-нибудь просьбами: один хочет прописаться в Москве, у другого нет работы, у старой учительницы семейные неурядицы, и ей негде жить. Анна Сергеевна всех слушает и старается что-нибудь сделать… Она ходит в Моссовет, в приемную Президиума Верховного Совета, она пишет письма в ЦК – не о себе, нет, о ком-то нуждающемся, о больной старухе без пенсии и без средств к существованию…

Ее все и всюду знают; ее жалеют и уважают все – кроме ее двух невесток, молоденьких хорошеньких мещаночек… Дома у нее ужасная жизнь. Ее не слушают, ее не спрашивают. Иногда подкидывают ей внуков понянчить, если надо сходить в кино. На семейных молодежных вечерах она нежеланный гость – неопрятно одетая в какие-то балахоны, седая растрепанная старуха, любящая невпопад высказываться… Она берет старую муфту или какой-нибудь мешок, вместо сумки, и идет гулять. На улице она долго беседует с милиционером, спрашивает мусорщика, как его здоровье, берет билет на речной трамвайчик. Если бы это происходило до революции, ее, наверно, считали бы Божьим человеком и ей бы кланялись на улице.





Анна Аллилуева



Ни Анна, ни Светлана не знали, что покойный муж Анны был официально признан первым палачом Советского Союза. В отличие от второго, Сергея Миронова, он был реабилитирован.

Она все еще уверена, что Реденс жив, хотя ей прислали официальные бумаги о его посмертной реабилитации. Она считает, что у него где-то там на севере, в Магадане или на Колыме, есть другая семья («Это так естественно, столько лет прошло!» – говорит она) – и что он просто не хочет возвращаться домой. Иногда ей не то снятся сны, не то являются галлюцинации – она уверяет потом, что видела мужа, что говорила с ним. Она живет в своем мире, где воспоминания прошлых, давних лет, видения, тени мешаются с сегодняшним днем[1910].



Через год после выхода «Двадцати писем другу» Светлана добавила сноску: «Анна Сергеевна умерла в августе 1964 года в загородной Кремлевской больнице. После тюрьмы она боялась запертых дверей, но, несмотря на ее протесты, ее однажды заперли на ночь в палате. На другое утро обнаружили ее мертвой»[1911].